Уже не забавляет, хоть ты тресни,
Возвышенно-пустая трепотня.
Мне демоны давно неинтересны,
А ангелам совсем не до меня.

Я неумна и не владею слогом,
Не презираю плоти и трухи,
Я вижу смысл общаться с добрым богом
Как с другом, и писать ему стихи.

Но на Руси веселие есть пити:
Коктейль из смерти, боли, суеты…

Я осенью поеду в город Питер
Смотреть на разведенные мосты.

Капли крови падают по одной.
Как ни встань – а встанешь ко мне спиной,
Где-нибудь сломаешься всё равно,
Победитель полсотни драк.
А моя броня попрочней стальной.
Ты боишься тех, кто стоит за мной,
Но за мной никто не стоит давно –
Вот и весь мой секрет, мой враг.

Мелким льдом на дно стакана, в коктейль расколота
Суматоха-ночь – с горчинкою и свежа.
Я брожу который день по осколкам Города,
По цветным, разбитым, призрачным витражам.
Тонкий хруст под каблуком. Не моя история –
Странный вальс шутов и сказочников во мгле.
Золотится колдовская фантасмагория,
Преломляя стрелы отблесков на земле.
Так-то лучше, право. Стоит сложить оружие,
И не целить верным словом в больной висок.
Нелюдимый Город дышит еловой стужею
И сквозь фильтры окон цедит лимонный сок.
Пляшут феи на карнизах и под балконами,
И расплескивают путаницу из глаз.
Обещают мир с колдуньями и драконами,
Мельтешат над бесконечными перегонами,
Ворожат свой незатейливый декаданс.
Где-то здесь бродили Гёте, Перро и Андерсен.
Тишина, задворки улицы, старый дом….
И вопрос к слепому небу – шутлив и каверзен,
И ответ уже заведомо мне знаком.
К бальной зале – верный путь по унылой лестнице
Меж облезлых стен и вывернутых перил.
Перед входом – колокольчик на полумесяце.
И чуть слышный голос где-то за дверью грезится –
Будто мать читает сыну Экзюпери.
Ты восходишь по щебенке и льдистой корочке –
Неуверенная, в джинсах и свитерке.
Ты растерянно садишься в углу на корточки,
И заветный ключ рассматриваешь в руке.
Там – не может быть ни бала, ни ведьм, ни факелов –
Запустение и мерзнущие бомжи.
Только разве не об этом ты столько плакала,
Чтобы нынче не попробовать пережить!
Растрепав вихры по тощим плечам и вороту,
Прислонившись лбом к холодной пустой стене,
Ты шагаешь, словно в пропасть, навстречу Городу,
И подносишь ключ к воротам, которых нет.
И роняешь, и испуганно наклоняешься,
Чтоб поднять – авось, дорогу нашла не ту.
И несешься вниз, и будто бы изменяешься,
В пустоте преображаешься на лету.
…Вот врата твои, и свита у входа собрана.
Черный бархат, веер, маска…. Бесшумный шаг.
Твой приход встречают граем герольды-вороны,
И юнцы глядят вослед тебе, не дыша.
Зеркала дробятся длинными анфиладами,
И миры ложатся веером на столе.
Ты летишь сквозь запах опиума и ладана,
И пространство за спиной, как пальто с заплатами,
Ты – прекрасна. Город – вечен. И цель не задана.
Лунный серп блестит на вороновом крыле.

2007

Усмехнешься:
«Авось, чего-нибудь стою!»
Магистр ордена Посоха и Сумы,
Чумы, Разврата, Лирики-с-перепоя.
И в эту ночь уже не найти постоя.
Вглядись получше – в городе только мы.

А осень жмется нищенкой на пороге,
И ждет звенящих, резвых коней зимы,
Подслеповато щурится, греет ноги.
Её одежды вытерты и убоги.
Смотри – сегодня с осенью только мы.

И в эту ночь не стыдно себе позволить
Быть всех богаче, ветреней и щедрей.
Не вспоминать о боли и высшей воле,
Распрячь коней и пешими выйти в поле,
И встать бродячими бардами у дверей.

А ветер напоён перезрелым хмелем,
И не зазорно тропами по стерне
Идти в рассвет с подвыпившим менестрелем,
Болтать, покуда звезды не прогорели,
О нравах, инквизиции и войне.

Идти – не вспоминать, кем когда-то были
И кем мы станем, если решат за нас.
Мы въедем из легенды, из черной были
В очередной трактир на хромой кобыле
И выпьем за сияющее «сейчас».

Катись к чертям, торжественная аскеза!
А осень свое золото пропила.
Духовна – нищета колдовского леса:
Меж голых веток – острая грань железа.
И мы уходим…. Дальше….
Клубится мгла….

Будем танцевать с близкими
И воевать с дальними.
Будем мы ходить по воду –
С горстью, да налегке.
А свет – высоко, низко ли,
Летит, шелестит тканями,
А глянет на дно омута –
Отшатнется в тоске.

Себя не узнал в зеркале,
На дом променял пагоду,
В подземные реки черные –
Осенний листок.
А тьма – глубоко, мелко ли,
Багульник и волчьи ягоды.
Что – ангелово, что чертово –
Да вовсе не то.

А где-то – село-выселки,
Дубы с колдовскими кладами.
Над ласточкиными гнездами
Колдует весна.
А стоит ли шерсть выделки?
А в небо глядеть – надо ли?
Ему-то, с шелками звездными,
Давно не до нас.

И звонко ли – плясать с близкими,
И ново ли – ругать зеркало!
Мы воду из реки-проруби
Снесём в решете.
Летим – высоко, низко ли,
Скользим – глубоко, мелко ли.
Расселись, как снег, голуби
На ветхом кресте.

2007

Нет в пути ни цепей, ни закона,
Лишь туманных ночей теснота.
Ты вплетёшь себя в музыку Гона,
В песню ветра и в парус листа.

Смерть-старуха в истрёпанной рясе
Не дождется тебя у дверей….
Этот странный город неясен.
Уходи, уходи поскорей.

2002

Уходя уходи, в серебристом тумане
Растворяйся; я буду смотреть в тишину
И купаться в душистой рассыпчатой манне
Лепестков, устилающих землю ко сну.

Я слеплю из тумана пушистые комья
И пущу по потому звенящей воды
Вслед за сорванным желтым последним листком…. Я
Не увижу, как дождь заливает следы.

Уходя уходи, в этом городе сером
Исчезая и вслед за собой не маня.
Знаешь, хмурая осень над зябнущим сквером
Уходя уходить научила меня.

2002

Я покрою звонким матом
Свой автобус неуклюжий,
Стану тонущим фрегатом
Посреди огромной лужи.

Не успела, жду другого,
Джинсы в крапинку от грязи.
Солнце светит. «Так какого…?!»
Осекусь на этой фразе.

У метро полно народа,
Шаурма и первоцветы.
Равнодушная природа
Веет ветром, пахнет летом.

Спят собаки. Бродят птицы,
Не спеша, клюют с дорожки.
Лето дремлет. Лету снится:
Солнце, грязь, метро и кошки.

Лету снятся чемоданы,
Парки, яркие обновки.
Мой автобус долгожданный
Подъезжает к остановке.

Тоже хогвартское, слизеринское, тоже длинное...

Тихо. Все верят, что
Змеи умеют спать.
Ткнувшись в моё гнездо,
Ночь, как бельмо, слепа.

В мире ворон и жаб
Бодрствуем мы вдвоем.
Спит моя госпожа.
Тихо сидит зверьё.

Кто потревожит нас
В старом пустом дому?
Мой золочёный глаз
Сверлит ночную тьму.

Кровь, что, как снег, свежа,
Кормит узлы корней.
Спит моя госпожа,
Мне не расстаться с ней.

Тенью мелькнет сова,
Взмах – и не видно вновь.
Буду, пока жива,
Биться за эту кровь,

Биться за холод рук,
За нетревожный сон.
На ледяном ветру
Стынет забытый склон.

Я не усну, я жду.
Мне не расстаться с ней.
Знаю, за ней придут
Те, кто меня сильней.

Те, кто беззвучно-скор,
Странен, бесплотен, тих.
Те, кто приходит с гор,
Звезды держа в горсти.

Им наплевать на мир,
На колдовство и явь.
Кот, золотой чешир,
Прячет беззвучный мяв.

Взор их текуч и смел,
Полон шальных огней.
Сок их прозрачных тел
Яда змеи страшней….

Лунная ртуть стара,
Крошатся витражи.
Спит она до утра,
Чтобы к утру ожить,

Чтобы вернуться вновь
К тем, кто смотрел и жил,
К тем, кто не чует кровь
Из синеватых жил.

Лунная ртуть слепа,
Теменью мир объят.
Может, мне стоит спать,
Чтобы не тратить яд?

Но не могу – а вдруг
Явятся, как усну?!
Я замыкаю круг,
К теплому телу льну.

Вечно готова в бой,
Пусть бы тревога – блажь.
Я до конца с тобой,
Как непреклонный страж.

Зубы мои крепки,
Плоть источает яд.
Чу – за стеной шаги!
Чертовы совы спят,

Щуря глаза-гроши.
А госпожа бледна.
Кот, золотой чешир,
Скалится у окна.

2008

Надышавшись воздухом Авалона,
Не могу вдыхать аромат коврижек.
Не ищи меня, не ходи на склоны,
Не ищи меня, я спускаюсь ниже.

Мне багряный восток окровавил вены.
Улыбаясь, смотрит бессмертный Рерих.
Мне не вспомнить вкуса плода измены –
Так зачем твердишь о моих потерях?

Мне твоя тоска – порошок в реторте,
Устрашись коснуться руками зелья.
Застывает иней на пёсьей морде
Звездной картой дальнего внеземелья.

Распахни окно, запускай под ребра
Этот стылый ветер и запах сосен.
А бессмертный пастырь глядит недобро,
Подгоняя стадо прохладных вёсен.

Не гляди в меня – не увидишь света,
Не ходи за мной – я хожу без тени.
Дотлевают лунные самоцветы
В раскаленной чаше моих плетений.

На седой волне – непотухший бакен
Не дает ладью потерять из вида.
Я найду тебя по следам собаки,
Я найду – то только на зов не выйду.

Одинокий пёс заскулит у двери.
Авалонский сидр в деревянной миске.
Если хочешь – можешь искать и верить,
Высекая пламя холодным виски.

Мякоть яблок – тело моё отныне,
Запах елей, клевера и вербены.
Возвращайся, пёс мой, к былой святыне,
И герба коснись, преклонив колена.

Ведь багрец и злато – напиток славы!
Возвращайся, млеко из рек лакая.
Авалонский сидр первородной лавой
Разрушает плоть мою, истекая,

Рассекая дух мой на взмах и ветер,
Выжигая сны на древесной плоти.
Так беги по берегу на рассвете,
Выходи навстречу ночной охоте.

Становись, не глядя, в хмельную свору,
Колесу луны выгрызая спицы.
Отдавай наследство огню да вору,
Да несись по следу стальной зарницы.

Рвись, о когти веток взрезая кожу,
Не считая ран и назад не глядя.
А у крови яблочный привкус – тоже.
Взмах…. Весло коснулось озёрной глади.

2008

Может, встретимся – поближе к октябрю,
Не на этом свете – так, авось, на том.
Я тобой, ей-богу, скоро закурю,
Или сдамся на лечение в дурдом.

Я ругаю, обвиняю, стерегу,
Ворошу, что не пристало ворошить….
Ты, пожалуй, от меня сбежишь в тайгу,
Или горькую научишься глушить.

Мы друг друга изведём, не ровен час.
Разойдемся, и повесимся с тоски.
Нежный ангел странно косится на нас,
Удивляясь – мол, какие дураки.

Допиваю свой растворимый кофе,
Тёмный густой краситель.
Я сохранила из всех философий
Теорию относитель-
ности, и неопределённости принцип,
чёткий, прозрачный, хлёсткий.
Своего издёрганного бледного принца
Вылепила из воска.

Обещая тихих ночей спасительность,
Первую блажь влюблённости,
Проверяла практику относительности
По не-определённости.

Привыкаем к пониманию без слов,
Познаём информативность немоты.
В целом мире не найти таких ослов,
И придурков не найти, как я и ты.

А когда устанем слушать тишину,
И молчание нарушим невзначай,
Я в глаза твои усталые взгляну,
Улыбнусь, и заварю зелёный чай.

И напрасно нас страшатся обыватели –
Мы не курим и практически не пьем!
Но обязаны быть вместе все, кто спятили –
Это место называется Дурдом!

Мы поём смешные матерные песенки
И со звездочками варим вкусный суп.
По веревочной волшебной, шаткой лесенке
К нам карабкается лето на весу.

А сорвется – так прильнет на подоконнике
К чей-то шторке нежелтеющим листом.
Мы конечно – и таланты, и поклонники,
В странном месте под названием Дурдом!

Мы не психи, если верить заключениям,
Но по чести без безумства не прожить.
И на правила – почти без исключения –
Нам, простите, откровенно положить.

Пусть пешком гуляют звери длиннохвостые
И тернистый путь похож на шапито!
Мы – серьезные, как черти, блин. Но просто мы
Свой Дурдом не променяем ни на что.

2008

Рюук однажды сел на ветку
И свалился к нам в беседку,
Проломил башкою крышу,
И сквозь стену гордо вышел.
Запустил в соседа плошкой,
Напугал собаку с кошкой,
В дом зашёл, не вытер ноги,
Грязь оставил на пороге,
Слопал всё, что в доме было,
В том числе шампунь и мыло.
Молока налил котятам,
Громко выругался матом,
Спрятал бабушкины спицы,
Ночью закричал как птица,
Подражая дикой выпи.
…он, наверно, много выпил!

Я любить разучился. Надо же,
Как искрятся твои глаза!
Словно вьется по диску радужек
Ночь – сверкающая гюрза.

Я глядеть разучился. Истина
Застоялась и отжила.
Сколько сердце песком не чисти, но
Не очистится добела.

Я прощать разучился. Помнится
Каждый грех твой и каждый слог.
Застолбило меня бессонницей
Да сугробами занесло.

Точат ночи пустыми снами, и
Рассыпаются в пыль, звеня.
Бытие не пришло в сознание.
Я подох. Отпусти меня.

Солнечные улитки
Пьют кожей хмельную влагу.
Плещется у калитки
Чей-то весёлый смех.
Завязью зреет лето,
Шуршит на столе бумага,
И песня еще не спета,
И хватит её на всех.

-Что еще, кроме Толкиена и алкоголя, повлияло на ваше творчество?
(с) из интервью Тэм Гринхилл

Снова - доступа в сеть как не было, так и нету,
Серость в небе, словно больничное одеяло….
Кто-то спросит, смеясь: «Что еще, кроме интернета
И алкоголя, на ваше творчество повлияло?»

Мои небеса закрыты, у них учет.
Путевка просрочена, туры есть только в ад.
Бывает, что жизнь до чёртиков допечёт –
Но в этом никто ни крохи не виноват.

Зимний ветер задел крылом
Ветви яблонь и гриву коня.
Постучусь на исходе дня
В деревянный низенький дом.

А хозяйка будет стройна,
Светлолика и молода.
Вслед за мною – войдет беда,
И свернется котом у окна.

Ей хозяйка нальёт молока,
И она, пригревшись, уснёт.
А на окнах – искристый лёд,
И вода в кувшине горька.

Я пройду, и сяду за стол –
Попрошусь эту ночь скоротать.
В очаге трещит береста.
Зимний ветер безумен и зол.

Зимний ветер… странно жесток,
Странно весело гонит коней….
Я прочту письмена в огне –
И умчусь, на заре, на восток,

В руки солнца, в злые костры.
Только вот – пережду метель.
Руны вышиты на холсте –
Позабытые до поры.

2006